Сегодня я могу говорить
В этом году знаменитой отечественной картине «Летят журавли» исполняется 50 лет. В Париже 5 мая круглую дату отметили члены старейшего в Европе киноклуба «Жар-птица» при Российском центре науки и культуры. Юбилейный просмотр состоялся в присутствии Алексея БАТАЛОВА, исполнителя главной роли и почетного президента киноклуба с 1978 года. Мы воспользовались этой замечательной возможностью, чтобы взять интервью у любимого актера.
– Алексей Владимирович, фильм «Летят журавли», ставший легендой нашего кино, не раз подвергался критике за неудачную драматургию, за упрощенные характеры главных героев и прочее. Как Вы лично оцениваете этот фильм?



– Я снимался в этом фильме, поэтому судить о нем не могу. Однако не забывайте, что «Летят журавли» – единственный русский фильм, получивший «Золотую пальмовую ветвь» на фестивале в Каннах. Это совершенно невероятное событие, если учесть, что тогда были совсем другие времена. Многие советские фильмы были запрещены для показа на французских экранах. Так, например, «Девять дней одного года» показали с большим трудом только в киноклубе «Жар-птица». Советская власть тоже была и против пьесы, и против фильма «Летят журавли», потому что образ главной героини, предавшей солдата, не соответствовал пропагандируемому тогда образу советской женщины. Сегодня я приехал из совершенно иной страны, и могу сказать то, что раньше не говорил. Мир никогда бы не узнал этой картины, если бы не директор каннского фестиваля Фавр Ле Бре. Когда он приехал в Москву для отбора картин, фильм «Летят журавли» еще не был готов. Директора фестиваля привезли на студию, где шли съемки, и показали ему отрывок. Тот ему понравился, и он решил именно эту картину взять с собой. Тогда Фавр Ле Бре ухитрился обмануть советское руководство следующим ловким обращением: «Кому же, как не СССР, стране-победителю, представлять фильм о войне?». Фильм стал необычайно популярен на Западе. Таня Самойлова очень многим понравилась, девушки даже начали подкрашивать глаза на манер ее героини.
Как известно, в Советском Союзе ни актеры, ни режиссеры не награждались за свою работу, премии получало руководство – считалось, что все достижения были заслугой советской власти. И единственная «Золотая пальмовая ветвь» хранится где-то в Министерстве кино, в кабинете какого-то чиновника. Но случилось вот что. Однажды в Дом кино позвали Таню Самойлову, Михаила Калатозова, Урусевского и других. Зал был пуст, зрителей не было, приглашенные стояли в замешательстве. И вдруг на сцене появились Фавр Ле Бре и посол Франции. Они поздравили Татьяну и вручили ей маленькую золотую пальмовую ветвь, как самой популярной актрисе года во Франции. Такой ветви больше ни у кого нет.
– Ваша самая любимая роль?
- Знаете, я должен опять обратиться к своей биографии. Я был мальчиком войны, опоздал на нее на два года: мне исполнилось семнадцать в 1945-м. Самый счастливый для меня день – это День Победы. А в войну, чтобы прокормиться, мы с мамой переезжали с места на место, ища, где картошка на базаре дешевле. Так мы проехали полстраны и доехали до глухого местечка, Бугунэ. Там прямо около железной дороги были расположены страшные госпитали (надо сказать, чем дальше от фронта, тем госпитали становились страшнее). В одном из этих госпиталей и состоялось мое первое выступление. Сначала детишки эвакуированных читали раненым стихи в столовой, потом мы пошли петь по палатам, где лежали люди без рук, без ног. Тогда, стоя в палате и глядя на солдата с ампутированными ногами, я четко осознал, что стою сейчас здесь, потому что он – без ног. Ощущение этого реального спасения осталось у меня навсегда. Поэтому, когда мне досталась роль фронтовика, это было для меня абсолютно святое.
– В связи с тем, что Вы только что сказали, как вы расцениваете события, происходящие в Эстонии вокруг Бронзового Солдата?
– Говорят: «О мертвых или хорошо, или ничего». Все случившееся стало уже историей, которая нам не принадлежит. Если бы не было этого, не было бы многого другого. И это нужно понять и принять. Не пошлем же мы греков и египтян выкапывать гробы своих захватчиков!
– Что для Вас значит быть русским?
– Я – насквозь, болезненно русский. Просто не представляю, как может быть по-другому, потому что никогда не был в другой шкуре. Это все равно, что жирафа спросить: «Хорошо ли быть зеброй?». Откуда ему знать? Вроде бегать быстрее, зато с ветки листьев не съешь (смеется). Правда, к иностранцам все-таки некоторое отношение я имею, у моей тетки была французская кровь, дядя – почти немец, что заставляло нас дрожать, особенно когда началась война с Германией.
–  Как Вы пережили распад Советского Союза и смену режима в России? Было больно, или, наоборот, радовались?
– Если честно, по-моему, в России всегда были такие времена. Товарищ Петр Первый, прорубивший в Европу окно, убил примерно треть населения страны. Это не всегда считается, там война, здесь война, победили – и ладно. Петропавловская крепость на костях стоит, это вам любой историк скажет. В Отечественную войну 1812 года сколько простого народа погибло, о котором мы ничего не знаем! Даже подумать страшно, что военначальники дошли до того, чтобы сжечь собственную столицу. Очень тяжело всегда на Руси было. Могу одно сказать: товарищ Ленин был первым человеком, который в газетах, на бумаге написал «Я объявляю красный террор». Все делают террор, но никто об этом не говорит.


Но хочу вернуться к тому, что я впервые приехал сюда из другой страны. Я очень давно не был в Париже, давно не был в клубе.  Я не зря не был, за это время произошли такие перемены, которых я не ожидал. Раньше, если бы не клуб, чего-то нельзя было сделать, кого-то нельзя было привезти. И вдруг вся эта гадость рухнула. Я могу сегодня сказать, что «Журавли» были неугодной картиной. Я могу говорить, чего раньше не мог сказать никоим образом, потому что понимал: этого просто нельзя.
Вышла книжка об истории клуба «Жар-птица», русского клуба в Париже. Сегодня трудно себе представить ситуацию, в которой существовал и работал этот клуб. Для многих людей во Франции это было маленькое окошечко, из которого хоть что-то доносилось из России, где показывали фильмы, не разрешенные во Франции. Зачастую, эти люди были неугодны, «неприкасаемы». Очень хорошо помню встречу в стенах этого дома с великим русским писателем Виктором Некрасовым. Он шарахнулся от меня, сделав знак не подходить, потому что прекрасно знал опасность своей репутации. Кстати, он был записан в клуб под вымышленным именем. Трудно объяснить людям, что происходило здесь на самом деле. Сегодня это уже история, и я счастлив, что дожил до того дня, когда можно все показывать, люди могут ездить по фестивалям, и нет уже той страшной лапы, что над нами висела. Счастлив, что сегодня лучшие люди, патриоты, не враги народа, а отслужившие России каким-то образом всю свою жизнь, могут возвращаться в Россию, что там им можно поставить памятник. Замечательно, что эти обмены существуют, и что этот дом* называется научным и культурным центром, потому что, серьезно говоря, никакой науки без культуры, и никакой культуры без науки не бывает. Культура абсолютно не отделима от науки, и мне кажется, что таким образом интересы этого дома расширяются и дают возможность появиться замечательным людям, которые имеют прямое отношение и к науке, и к культуре.

Беседу вела Ирина Гранкина

*Российский центр науки и кульуры – прим. журн.